Пустой стул

Говорят, после каждого человека, с которым расстался, в твоей жизни остаётся его пустой стул. Что остается после собаки?

Взяли дворняжку. Не себе, овчарке, для компании. Поначалу это был пух с глазами и носом. Как компаньон он еще не проявлялся. Овчарка носила его во рту и скучала. И пух с носом тоже скучал, ждал, пока отпустят к его миске. Потом, никого не предупреждая, догадался есть не только из своей миски, что привело нас к ветеринару.

По дороге домой потребовал идти самостоятельно лапками. Видно, не верил, что домой. Садился возле каждой калитки, смотрел в глаза и говорил: «Хозяин, ну чем тебе не дом, смотри, тут всё есть, куда мы снова премся?»

Ветеринар прописал вливать в собаку пол аптеки каждые полчаса, иначе капец. Нас двое, мы иногда спали, а собака нет. Но мы лечили энтерит, об остальной собаке никто с перепугу не подумал. Через пару дней он научился глотать не просыпаясь. На восьмой день он приковылял на кухню и начал медленно мусолить зубами кусочек куриной грудки. Помню это как очень яркий момент счастья, от которого слезы.

После выздоровления сам сел на диету. Начал сушить хлеб. Только серый. Сушил у себя под ковриком неделю-две, потом грыз. Грыз ночами. Громко, методично, нудно и грозно, чтобы злоумышленники слышали и боялись.
Думаю, он таки немного тронулся за неделю без сна.

Решил, что раз выжил, должен сторожить. Сторожил вдохновенно. При любом звуке бросался к овчарке, грыз уши и требовал идти разбираться. Если все уходили, сторожил сам лично. Его представления о правильном сторожении были параноидальными. Поскольку физической угрозы не представлял, брал неистовством: летал над землей вдоль забора и истошно орал на собачьем «Ты не пройдешь!». Никто даже не пытался.

Особенно эпичным было регулярное сторожение двора от ежа, вернее, попытка заколоться насмерть об ежа. Сначала он пытался прогнать ежа заклинаниями, ежа они только парализовали. Потом кусал, кололся, свирепел, сильнее кусал, сильнее кололся, сильнее свирепел. И так до бесконечности. Заканчивалось тем, что овчарка надевала пасть на перепуганного ежика и уносила его в будку, подальше от этой собаки-самоубийцы.

Думаю, из-за перенесенного лечения он вырос очень сочувствующим. Если кто-то болел или грустил, приносил ему сухарик. Иногда конфету (не знаю, где брал). Бывало даже отдавал. Приносил нам, овчарке, даже коту. Коту только показывал.

Вообще, он считал себя и котом тоже. Вылизывался каждую ночь все свободное от сухарей время, с некотячьим плямканьем и фырканьем. По котячьи игнорировал любые команды, только смотрел с удивлением и зашкаливающей преданностью. Всё понимал, но не понимал, зачем.

Удивительно, как жизнь собаки, совсем бедная событиями, не кажется пустой. Картинка очень яркая, объемная, много нежности и тепла. Думаю, раз мы с собаками тысячи лет, общение с ними уже самостоятельная потребность. Что-то связанное с безопасностью, одиночеством. Одновременно, собака – идеальный экран для проекций, поскольку «прояснять» с ней ничего не получится. Она молчит, тут нам повезло.

Прожил недолго для мелкой дворняги. Умер без предупреждения ночью, вроде «от сердца». С тех пор меня стало на собаку меньше. После собаки не остается ни стула, ни коврика. Всё, что не сказано и не доглажено, исчезает вместе с частью хозяина.